Неточные совпадения
Дай оглянусь.
Простите ж, сени,
Где дни
мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой
души.
А ты, младое вдохновенье,
Волнуй
мое воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В
мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть
душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья!
Увы, Татьяна увядает;
Бледнеет, гаснет и молчит!
Ничто ее не занимает,
Ее
души не шевелит.
Качая важно головою,
Соседи шепчут меж собою:
Пора, пора бы замуж ей!..
Но полно. Надо мне скорей
Развеселить воображенье
Картиной счастливой любви.
Невольно, милые
мои,
Меня стесняет сожаленье;
Простите мне: я так люблю
Татьяну милую
мою!
—
Простите меня, княжна! Я поступил как безумец… этого в другой раз не случится: я приму свои меры… Зачем вам знать то, что происходило до сих пор в
душе моей? Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас.
Прощайте.
Простите, возлюбленные
мои,
простите, друзья
души моей; днесь при сопутном ветре отчальте от брега чуждыя опытности ладью вашу; стремитеся по валам жития человеческого, да научитеся управляти сами собою.
Голос Хлестакова.
Прощайте, ангел
души моей Марья Антоновна!
— Но любовь ли это, друг
мой? Искренно ли это? Положим, вы
простили, вы
прощаете… но имеем ли мы право действовать на
душу этого ангела? Он считает ее умершею. Он молится за нее и просит Бога
простить ее грехи… И так лучше. А тут что он будет думать?
— Да, да, — совсем с ума сошел. Живет, из милости, на Земляном валу, у скорняка. Ночами ходит по улицам, бормочет: «Умри,
душа моя, с филистимлянами!» Самсоном изображает себя. Ну,
прощайте, некогда мне, на беседу приглашен,
прощайте!
—
Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст Бог, увидимся на том свете; а на этом уже не гулять нам вместе.
Прощайте, не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по
моей грешной
душе. Свечей к иконам чудотворца и Божией Матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в
моей скрыне, на церковь!
Прощайте!
— За то и любила тебя, что ты сердцем великодушен! — вырвалось вдруг у Кати. — Да и не надо тебе
мое прощение, а мне твое; все равно,
простишь аль нет, на всю жизнь в
моей душе язвой останешься, а я в твоей — так и надо… — она остановилась перевести дух.
—
Простите, — сказал вдруг игумен. — Было сказано издревле: «И начат глаголати на мя многая некая, даже и до скверных некиих вещей. Аз же вся слышав, глаголах в себе: се врачество Иисусово есть и послал исцелити тщеславную
душу мою». А потому и мы благодарим вас с покорностью, гость драгоценный!
— Ото всей нетленной
души и от плотского сердца не престаю ежечасно благодарить Превышнего за неизреченные милости, мне бывающие. Воспеваю зелен вертоград, садочки пречистые, утреннюю зорюшку неугасающую, солнце правды, праведным сияющее, нескончаемый день Господень немерцающий. А насчет святого радения,
прости немощного — скоро восемь десятков годов ляжет на кости
мои, много радеть на святом кругу не могу.
— Ну, и слава Богу.
Прощай,
душа моя, я в деревню спешу, а ты, как отдоят коров, ляг в постельку, понежься.
— Ну, спасибо,
мой милый. И на том спасибо… Желаю вам счастья. От
души. Ну,
прощайте…
— Господу изволившу, обыде мя болезнь смертная… Но не хотяй смерти грешнику, да обратится
душа к покаянию, он, сый человеколюбец, воздвиг мя от одра болезненного. Исповедуя неизреченное его милосердие, славлю смотрение Создателя, пою и величаю Творца жизнодавца, дондеже есмь. Вас же молю, отцы, братие и сестры о Христе Исусе, помяните мя, убогую старицу, во святых молитвах своих, да
простит ми согрешения
моя вольная и невольная и да устроит сам Спас душевное
мое спасение…
—
Прости,
моя радость!..
Прости, святая
душа!..
— Как перед Богом, матушка, — ответил он. — Что мне? Из-за чего мне клепать на них?.. Мне бы хвалить да защищать их надо; так и делаю везде, а с вами, матушка, я по всей откровенности —
душа моя перед вами, как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей, с кем бы и потужить-то было об этом, с кем бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж
простите меня Христа ради, что я разговорами своими, кажись, вас припечалил.
Руслан на мягкий мох ложится
Пред умирающим огнем;
Он ищет позабыться сном,
Вздыхает, медленно вертится…
Напрасно! Витязь наконец:
«Не спится что-то,
мой отец!
Что делать: болен я
душою,
И сон не в сон, как тошно жить.
Позволь мне сердце освежить
Твоей беседою святою.
Прости мне дерзостный вопрос.
Откройся: кто ты, благодатный,
Судьбы наперсник непонятный?
В пустыню кто тебя занес...
— Как он узнал? О, он знает, — продолжала она отвечать мне, но с таким видом, как будто и забыв про меня и точно говоря с собою. — Он теперь очнулся. Да и как ему не знать, что я его
простила, коли он знает наизусть
мою душу? Ведь знает же он, что я сама немножко в его роде.
— Никогда мне не
простит моих дурацких выходок Уставчик и никогда не засияет милосердием его черствая
душа.
Я начинаю себя презирать; да, хуже всего, непонятнее всего, что у меня совесть покойна; я нанесла страшный удар человеку, которого вся жизнь посвящена мне, которого я люблю; и я сознаю себя только несчастной; мне кажется, было бы легче, если б я поняла себя преступной, — о, тогда бы я бросилась к его ногам, я обвила бы
моими руками его колени, я раскаянием своим загладила бы все: раскаяние выводит все пятна на
душе; он так нежен, он не мог бы противиться, он меня бы
простил, и мы, выстрадавши друг друга, были бы еще счастливее.
Тогда я, заявивши пред добрыми людьми о
моей невинности, хоша, как християнка, в
душе и
простила Анфисе Ивановне ее обиду, однако, как дворянка, не могла свое звание позабыть и стала искаться на ней судом в личной обиде-с…
— Обидно это, — а надо не верить человеку, надо бояться его и даже — ненавидеть! Двоится человек. Ты бы — только любить хотел, а как это можно? Как
простить человеку, если он диким зверем на тебя идет, не признает в тебе живой
души и дает пинки в человеческое лицо твое? Нельзя
прощать! Не за себя нельзя, — я за себя все обиды снесу, — но потакать насильщикам не хочу, не хочу, чтобы на
моей спине других бить учились.
Вы благородный человек. Вы не улыбнетесь и не подосадуете на
мои нетерпеливые строки. Вспомните, что их пишет бедная девушка, что она одна, что некому ни научить ее, ни посоветовать ей и что она никогда не умела сама совладеть с своим сердцем. Но
простите меня, что в
мою душу хотя на один миг закралось сомнение. Вы неспособны даже и мысленно обидеть ту, которая вас так любила и любит».
Если вы
простите меня, то память об вас будет возвышена во мне вечным благодарным чувством к вам, которое никогда не изгладится из
души моей…
— Елена,
прости! — сказал он, —
прости,
душа, радость дней
моих! Уйми свои слезы, бог милостив, авось мы еще увидимся!
— Ведаю себя чистым пред богом и пред государем, — ответствовал он спокойно, — предаю
душу мою господу Иисусу Христу, у государя же прошу единой милости: что останется после меня добра
моего, то все пусть разделится на три части: первую часть — на церкви божии и на помин
души моей; другую — нищей братии; а третью — верным слугам и холопям
моим; а кабальных людей и рабов отпускаю вечно на волю! Вдове же
моей прощаю, и вольно ей выйти за кого похочет!
— Вы! — сказал он строго, — не думайте, глядя на суд
мой, что я вам начал мирволить! — И в то же время в беспокойной
душе его зародилась мысль, что, пожалуй, и Серебряный припишет его милосердие послаблению. В эту минуту он пожалел, что
простил его, и захотел поправить свою ошибку.
— За все сокровища мира не отдал бы я этой минуты! — воскликнул он. — Она не изгладится из
души моей во всю
мою жизнь.
Прости,
прости меня, Надя! Клянусь тебе!..
— Еще более облегчили вы
душу мою этими словами вашими… Коли
простили меня совсем, и даже поселили в сердце
моем надежду на милость Божию, так позвольте мне и благословить вас к венцу… И поверьте, что старый слуга вашего дедушки благословит вас искренно, от всей
души.
— Чего
простить, я не сержусь. Сказал по
душе…
Моя — не трожь… и весь сказ…
Я ухожу — в неизвестное. Это
мои последние строки.
Прощайте — вы, неведомые, вы, любимые, с кем я прожил столько страниц, кому я, заболевший
душой, — показал всего себя, до последнего смолотого винтика, до последней лопнувшей пружины…
— Да, я почти сумасшедший! — произнес Калинович. — Но, боже
мой! Боже
мой! Если б она только знала
мои страдания, она бы мне
простила. Понимаете ли вы, что у меня тут на
душе? Ад у меня тут! Пощадите меня! — говорил он, колотя себя в грудь.
— А ты не верь! — перебила старушка. — Что за очаровательная? Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная, только бы юбка болталась. А что Наташа ее хвалит, так это она по благородству
души делает. Не умеет она удержать его, все ему
прощает, а сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял! Злодеи жестокосердые! А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость всех обуяла. Смирил бы хоть мой-то себя,
простил бы ее,
мою голубку, да и привел бы сюда. Обняла б ее, посмотрела б на нее! Похудела она?
— Нет,
душа моя, не рассчитывай. В половину девятого — и
прощай. Дело есть; я дал слово…
Но ты,
моя чистая, прекрасная голубица, после того как труп
мой, лишенный христианского погребения и зашитый в рогожу, будет брошен в яму на собачьем кладбище, вместе со всякой падалью, — ты не прокляни меня, но
прости и помолись, как добрый ангел, за
мою погибшую
душу!..
— Чорт! — закричал он на него. — Чтò спрашиваешь? Говорить не надо.
Душу загубить мудрено, ох, мудрено!
Прощай, отец
мой, и сыт и пьян, — сказал он вставая. — Завтра на охоту приходить?
— Не могу,
душа моя, не могу! в конкурс спешу! Вот записка, в которой все дело объяснено. А теперь
прощай!
Много бы хотелось с тобой болтать, но еще есть другие ответы к почте.
Прощай, любезный друг. Ставь номера на письмах, пока не будем в одном номере. Право, тоска, когда не все получаешь, чего хочется. Крепко обнимаю тебя. Найди смысл, если есть пропуски в
моей рукописи. Не перечитываю — за меня кто-нибудь ее прочтет, пока до тебя дойдет. Будь здоров и
душой и телом…
Прощай — разбирай как умеешь
мою нескладицу — мне бы лучше было с тобой говорить, нежели переписываться. Что ж делать, так судьбе угодно, а наше дело уметь с нею мириться. Надеюсь, что у тебя на
душе все благополучно. Нетерпеливо жду известия от тебя с места.
Душа моя, поди в свою светлицу;
Прости,
мой друг. Утешь тебя господь.
— Чего не можно! Садись! Бог
простит! не нарочно ведь, не с намерением, а от забвения. Это и с праведниками случалось! Завтра вот чем свет встанем, обеденку отстоим, панихидочку отслужим — все как следует сделаем. И его
душа будет радоваться, что родители да добрые люди об нем вспомнили, и мы будем покойны, что свой долг выполнили. Так-то,
мой друг. А горевать не след — это я всегда скажу: первое, гореваньем сына не воротишь, а второе — грех перед Богом!
Лидия (кидается ему на шею). Ну,
прости меня,
душа моя, жизнь
моя! Я сумасшедшая, избалованная женщина; но я постараюсь исправиться. Мне такие уроки нужны, не жалей меня!
— Здравствуй,
душа моя, — прошептал он, — здравствуй и
прощай!.. Слышишь, зовут.
«
Прости меня,
мой друг, и забудь навсегда всё, что здесь происходило в день нашего приезда!» Алексей Степаныч очень был не рад слезам, но поцеловал свою жену, поцеловал обе ее ручки и, добродушно сказав: «Как это ты,
душа моя, вспомнила такие пустяки? что тебе за охота себя тревожить?..» поспешил дослушать любопытный анекдот, очень забавно рассказываемый Кальпинским.
«В Ильин и на другой день мы были в refectoire с турками; ох, как мы потчевались! Играли, бросались свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины; у нас были такие длинные булавки да ножницы кривые и прямые, рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть и голову. Кончилась иллюминацией, фейерверком. С festin турки ушли ой далеко, Богу молился по-своему и только; больше нет ничего.
Прости,
душа моя, Христос Спаситель с тобой».
Гой ты море, море синее!
Ты разгулье молодецкое!
Ты
прости,
моя любимая,
Красна девица-душа!
Не трепать рукою ласковой
Щеки алые твои:
А трепать ли молодцу
Мне широким веслом
Волгу-матушку…
— Голубушка, Татьяна Власьевна…
Мой грех —
мой ответ. Я отвечу за тебя и перед мужем, и перед людьми, и перед Богом, только не дай погибнуть христианской
душе… Прогонишь меня — один мне конец. Пересушила ты меня, злая
моя разлучница…
Прости меня, Татьяна Власьевна, да прикажи мне уйти, а своей воли у меня нет. Что скажешь мне, то и буду делать.
— Да, полковник, да! именно так будет, потому что так должно быть. Завтра же ухожу от вас. Рассыпьте ваши миллионы, устелите весь путь
мой, всю большую дорогу вплоть до Москвы кредитными билетами — и я гордо, презрительно пройду по вашим билетам; эта самая нога, полковник, растопчет, загрязнит, раздавит эти билеты, и Фома Опискин будет сыт одним благородством своей
души! Я сказал и доказал!
Прощайте, полковник. Про-щай-те, полковник!..
— «
Прости»! Но к чему вам
мое прощение? Ну, хорошо, положим, что я вас и
прощу: я христианин, я не могу не
простить; я и теперь уже почти вас
простил. Но решите же сами: сообразно ли будет хоть сколько-нибудь с здравым смыслом и благородством
души, если я хоть на одну минуту останусь теперь в вашем доме? Ведь вы выгоняли меня!
— Если так, — сказала она, — то
прощаю от
души нарушение законных прав в
моем дворце.